Кухня французского Средневековья/Глава 4 Грех чревоугодия

Материал из Wikitranslators
Перейти к: навигация, поиск
Глава 3 Введение в средневековую диетологию "Кухня французского Средневековья" ~ Глава 4 Грех чревоугодия
автор Zoe Lionidas
Часть 2. Глава 1 Хлеб




Семь смертных грехов и Четыре последние вещи (фрагмент).JPG
Грех чревоугодия
Иероним Босх «Чревоугодие (фрагмент)» — «Семь смертных грехов и Четыре последние вещи». Ок. 1475—80. Музей Прадо, Мадрид

Содержание

Грех чревоугодия

Gula! Это латинское слово, значащее «обжорство, чревоугодие», органически вошло в старофранцузский язык и просуществовало почти до начала Нового Времени. Один из отцов церкви, Амвросий Медиоланский (ок. 340 — 4 апреля 397) высказался на этот счёт совершенно недвусмысленно: «Едва явившись в этот мир, еда положила начало его концу». Впрочем, средневековые богословы склонялись к мысли, что чревоугодие, будучи само по себе простительным грехом, способно привести к подлинно роковым последствиям. Обильная еда, и в особенности выпивка, развязывают языки, разгоряченная компания паясничает, непристойно жестикулирует, сыплет непотребностями и богохульствами, распевает пошлые песенки, и наконец впадает в животное отупение. Таким образом папа Григорий Великий определял «пять отвратительных отпрысков» угождения чреву. Однако, грех пустословия есть только начало, и вполне способен смениться по-настоящему гибельными последствиями. Таковы гнев, зависть и наконец, безудержное стремление к роскоши (luxuria) — смертные грехи, увлекающие христианина в пучину Ада. Доктор Парижского Университета, богослов и политик Жан Жерсон (1363—1429) в свою очередь указывал, что избыток еды (в особенности, щедро приправленной восточными пряностями), как и избыток вина, распаляют половое влечение, чревоугодию наследует плотский грех. Потерявший разум пьяница хватается за нож и совершает убийство. Жаждущий богатых блюд и тонких вин чревоугодник выходит за рамки положенного Богом, разрушая тем самым установленный Им на Земле порядок, создавая угрозу государству… Ситуация зашла так далеко, что само слово «обжора» (gloz, glot или glou — на языке той эпохи) стало обозначать дебошира, человека опасного и непредсказуемого нрава. Форма женского рода — gloute — кроме всего прочего получила значение «нимфоманки», «проститутки», женщины, не отличающейся пристойным поведением[1][2].

Миниатюры и стенные росписи церквей являют нам огромное множество пугающих и отталкивающих изображений чревоугодников. Вот обжора с раздутым животом, словно собака, обгладывает кость, вот худой и жилистый пьяница жадно припал к стакану. Вот еще один скачет во весь опор на свинье (символе угождения чреву)[K 1], сжимая в одной руке кусок мяса, в другой бутыль с вином. Подобный способ изображения был простейшим способом, чтобы донести до паствы необходимую истину: чрезмерная тяга к еде и вину смертельно опасна, как для тела, так и для души![3].

Как известно, Данте в своей Божественной Комедии поместил чревоугодников в третий круг ада, где вечно пребывают под холодным дождем. Сходясь в том, что обжоры и пьяницы с необходимостью попадают во владения дьявола, церковники, однако, так и не смогли договориться, какое наказание положено им после смерти. Чаще всего предполагались муки Тантала — голод и жажда у щедро накрытого стола, добраться до которого вчерашним обжорам не позволяют демоны. Подобное изображение мы видим на фреске, принадлежащей кисти Буонамико Буффальмако (церковь Сан-Джиминьяно, Тоскана). Еще один вариант: демоны силой кормят их ящерицами, лягушками или змеями. И наконец, дьявол сам выступает в роли чревоугодника, пожирая свои жертвы, или же полчище демонов жарит их на сковородках и варит в котлах — выражение «дьявольская кухня» проникло и в русский язык. Инфернальная пара Gula-Luxuria (обжорство и роскошь) дожила до Нового Времени[4]. Впрочем, забегая вперед, стоит сказать, что все эти страшные рассуждения не производили на паству особого впечатления, и средневековая кухня с церковным идеалом не имела ничего общего. Посмотрим как и почему это произошло.

Рождение доктрины

St.Evagrius.jpg
Св. Евагрий, создатель доктрины о смертных грехах.
Тадеуш Авременч
«Св. Евагрий» — «Армянские жития св. отцов»
(CSCO), Jerusalem Arm. Patr. 285 fol. 778. Ок. 1430.
Peeters Publishers, Левен,
Бельгия

В иудаизме, религии, ставшей родоначальницей христианства понятия чревоугодия не существовало. О нем также не упоминают книги Нового Завета, что по-видимому, служит очень весомым доказательством в пользу утверждения, что в первоначальном христианском учении также отсутствовало. Ничего удивительного в этом нет — для бедняков, тайком собиравшихся в катакомбах, ввынужденных делить скудную трапезу с еще более нищим собратом, далее ограничивать себя в пище было почти невозможно.

Развитие доктрины о семи смертных грехах, и в частности — о грехе чревоугодия, начинается около IV века н.э. в среде египетских отцов-отшельников — ставших родоначальниками монашеского движения, позднее охватившего всю Европу. С точки зрения этих строгих аскетов, спасавшихся в пустыне от суетности окружающего мира, греховным и запретным представлялось все, связывающее их с телесным началом в человеке: семья и родственные отношения, женщины, праздники, красивая удобная одежда, и наконец — обильная трапеза. Все вышеперечисленное полагалось ничем иным как дьявольским искушением, препятствовшем вечному спасению, единственно правильным образом жизни — тот, что вел к изнурению, и наконец, умерщвлению грешной плоти.

Первый отчетливый и ясный список из восьми пороков или восьми смертных грехов, обрекающих человека на вечное проклятие, датируется 365 годом н.э. Он принадлежит перу монаха Евагрия Понтийского, и носит название «О восьми злых помыслах»[K 2]. Согласно учению Евагрия «Есть восемь всех главных помыслов, от которых происходят все другие помыслы. Первый помысел чревоугодия, и после него — блуда, третий — сребролюбия, четвёртый — печали, пятый — гнева, шестой — уныния, седьмой — тщеславия, восьмой — гордости. Чтоб эти помыслы тревожили душу, или не тревожили, это не зависит от нас, но чтоб они оставались в нас надолго или не оставались, чтоб приводили в движение страсти, или не приводили, — это зависит от нас». Таким образом, тяжесть грехов излагается по возрастающей: от легчайшего из них — угождения чреву, до смертельно опасной для христианина гордыни и заносчивости. С другой стороны, в этой схеме Γαστριμαργία — грех чревоугодия, начинающий список, может рассматриваться как родоначальник прочих грехов — учение о таковой зависимости, как мы уже видели ранее, в Средневековую эпоху получило свое окончательное развитие[5].

Иными словами, изначальная доктрина Смертных грехов имела следующий вид:

1. Γαστριμαργία (gastrimargia) — чревоугодие
2. Πορνεία (pornia) — блуд
3. Φιλαργυρία (philargiria) — сребролюбие
4. Λύπη (lipi) — печаль
5. Ὀργή (orї) — гнев
6. Ἀκηδία (akēdia) — уныние
7. Κενοδοξία (kenodoxia) — тщеславие
8. Ὑπερηφανία (hyperēphania) — гордыня

Таким образом, в обязанность доброму христианину (а в особенности — монаху) вменялось изо дня в день, до самой смерти неустанно следить за тем, что подается на стол, категорически отказывая себе в любой пище или напитке, способном доставить греховное удовольствие своим внешним видом, вкусом или запахом. В качестве идеального способа питания предлагался пожизненный пост. Идеи Евагрия с сочувствием были встречены в монашеской среде, и вот уже Амбруаз Миланский (IV век н. э.) поест настоящую осанну добровольному и длительному воздержанию от «скоромной» пищи[6].

« Что есть пост, как не эманация и отражение [святости] небес? Пост есть пища душе, питание духа, ангельская чистота, погибель зла, прощение грехов, путь к спасению, корень добродетели, начало целомудрия. Посредством Поста мы скорейшим образом приближаемся к Всевышнему... »
Персонификации семи смертных грехов
Часослов Дюнуа (BL Yates Thompson 3), fol. 159.jpg Часослов Дюнуа (BL Yates Thompson 3), fol. 174.jpg Часослов Дюнуа (BL Yates Thompson 3), fol. 165v.jpg
Гордыня верхом на льве и Зависть верхом на волке (или собаке).
Мастер Дюнуа «Гордыня и Зависть» — «Часослов Дюнуа» (BL Yates Thompson 3), fol. 159. Ок. 1440—50. Британская библиотека, Лондон
Сребролюбие верхом на обезьяне.
Мастер Дюнуа «Сребролюбие» — «Часослов Дюнуа» (BL Yates Thompson 3), fol. 174. Ок. 1440—50. Британская библиотека, Лондон
Гнев верхом на леопарде.
Мастер Дюнуа «Гнев» — «Часослов Дюнуа» (BL Yates Thompson 3), fol. 165v. Ок. 1440—50. Британская библиотека, Лондон
Часослов Дюнуа (BL Yates Thompson 3), fol. 172v.jpg Часослов Дюнуа (BL Yates Thompson 3), fol. 168v.jpg Часослов Дюнуа (BL Yates Thompson 3), fol. 162.jpg
Блуд верхом на козле.
Мастер Дюнуа «Блуд» — «Часослов Дюнуа» (BL Yates Thompson 3), fol. 172v. Ок. 1440—50. Британская библиотека, Лондон
Чревоугодие верхом на волке.
Мастер Дюнуа «Чревоугодие» — «Часослов Дюнуа» (BL Yates Thompson 3), fol. 168v. Ок. 1440—50. Британская библиотека, Лондон
Лень верхом на осле.
Мастер Дюнуа «Лень» — «Часослов Дюнуа» (BL Yates Thompson 3), fol. 162. Ок. 1440—50. Британская библиотека, Лондон

На Запад учение о восьми смертных грехах (и конечно же, о чревоугодии, открывающем этот список), по всей видимости, принес Иоанн Кассиан, основатель первых монастырей в Римской Галлии, после чего в западном христианстве оно становится общепринятым, окончательную форму ему придает папа Григорий Великий (ок. 540—604 гг.). В одном из своих трудов — «Комментарии на Книгу Иова», Григорий, располагая грехи по убыванию, начинает со смертельно опасной Гордыни (Superbia). Чревоугодие занимает в этом списке предпоследнию — шестую позицию:

1. Superbia (гордыня)
2. Invidia (зависть)
3. Ira (гнев)
4. Acedia (уныние)
5. Avaritia (сребролюбие)
6. Gula (чревоугодие)
7. Luxuriа (блуд)

Эта семиричная схема стала каноном Западного христианства, в то время как Восток сохранил верность системе Евагрия.

Четвёртый Латеранский Собор (1215 г.) постановил необходимость для всех верных христиан исповедоваться хотя бы один раз в год, положил в основу исповеди специальный вопросник, основой которого являлось учение о Семи Смертных Грехах. И наконец, широкие массы населения окончательно приняли это учение в XIII веке. Произошло это через посредство нищенствующих орденов — францисканского и доминиканского, созданных как раз в это время, и ставивших себе целью воспитание населения в духе христианской добродетели. Впрочем, стоит упомянуть, что семиричная схема к этому времени подверглась очередной коррекции, и чревоугодие, поднявшись на одну ступеньку, заняло пятое место в череде

1. Гордыня
2. Скупость
3. Гнев
4. Блуд
5. Чревоугодие
6. Зависть
7. Лень

в каковом состоянии учение о Смертных Грехах удержалось в католицизме до нашего времени[6].

Теоретизирование и реальность

Однако, недостаточно было создать новую доктрину, ее обязательно следовало обосновать, опираясь на тексты священных книг — и вот здесь возникали сложности. Как было уже сказано, заповеди, осуждающей чревоугодие не существует ни в Ветхом, ни в Новом Завете. Ни Моисей, ни Христос ни единым словом не касались этой темы, так что хочешь- не хочешь, приходилось изыскивать косвенные указания, которые можно было при желании истолковать в нужную стороны.

В частности, если Исав продал право первородства за чечевичную похлебку[K 3], не значит ли это, что чревоугодие осуждается Библией? А если Ной, помутившись рассудком от выпитого вина, предстал перед сыновьями в непристойном виде, не значит ли это осуждение пьянства[K 4]?[7]. Да и сам первородный грех (обычно толкуемый как проявление гордыни и неповиновения воле Всевышнего) не был грехом чревоугодия? В самом деле, Адам и Ева вкусили от запретного плода. А сумей они обуздать свой бессмысленный аппетит, возможно, человечество и до нынешнего времени прогуливалось бы по райским кущам?[8].


Новый завет представлял для толкователей куда больше возможностей. Несмотря на то, что Евангелия содержат указания совершенно противоположного рода (в частности, слова Христа «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека» (Мф. 15:11), святые отцы раннего Средневековья с уверенностью указывали на эпизод, где Христос отвергает предложение дьявола обратить камни в хлеба и тем самым утолить мучительный голод. В современном богословии этот эпизод чаще толкуется как притча о свободе воли и возможности сопротивления дьявольским козням[9], но в те времена воспринималось именно как противопоставление пищи духовной и телесной, при безусловном превосходстве первой.

Еще одним подтверждением выступало изречение Св. Иоанна Богослова «Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего.» (1-е соборное послание Св. Иоанна Богослова 2:16). Не совсем ясное выражение о «похоти плоти» с уверенностью толковалось как соединение грехов чревоугодия и сребролюбия — которые, как мы уже видели, воспринимались в Средневековье как взаимообуславливающие и взаимозависимые[7].

И наконец, важнейшим из доказательств служили слова св. Павла: «Ибо многие, о которых я часто говорил вам, а теперь даже со слезами говорю, поступают как враги креста Христова. Их конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме, они мыслят о земном.» (Послание к Филиппийцам, 3:18-19).

Каноническое обоснование греха чревоугодия
Gurk Bischofskapelle Sündenfall.jpg Зерцало историческое (BnF Fr. 50), fol. 32. Фрагмент.jpg Vienna genesis.jpg Paul de Tarse.gif
Грехопадение.
Неизвестный художник «Грехопадение» — Фреска. Ок. 1264 г. Собор Успения св. Девы Марии, Гурк, Австрия.
Опьянение Ноя.
Мастер Франсуа «Ной, сажающий лозу, и опьянение Ноя» (фрагмент) — «Зерцало историческое» (Fr. 50), fol. 32. 1463. Национальная библиотека Франции, Париж.
Исав продает право первородства за чечевичную похлебку.
Мастер Венского Генезиса «Исав и Иаков» — «Венский Генезис» (cod. theol. gr. 31) VI в. н.э. Австрийская национальная библиотека, Вена.
Послания св. Павла.
Бернардо Дадди «Св. Павел» — ок. 1333 г. Национальная картинная Галерея, Вашингтон, США.

Впрочем, даже самые пылкие адепты католической церкви отдавали себе отчёт в том, что требовать от всей Европы пожизненной аскезы и умерщвления плоти было не просто бессмысленно и невыполнимо, но прямо опасно (не будем забывать, что вплоть до времен Высокого Средневековья западная цивилизация жила в постоянном страхе перед варварскими нашествиями). Реалии времени диктовали свои условия, им была сделана первая уступка: отныне от верующего христианина за столом требовалась определенная сдержанность, умение подавить в себе стремление к роскоши и избытку. Однако, сам собой появлялся вопрос — что считать необходимым, а что избыточным, и потому подлежащим запрещению? Правила Св. Григория на этот счет были исключительно строгими.

В частности, запрещалось съедать и пить более, чем было совершенно необходимо для поддержания в себе сил и способностей для ежедневного труда. Более того, и еде и полагающимся к ней напиткам следовало быть самыми простыми и незатейливыми, запрещалось заниматься какими-либо кулинарными ухищрениями, изыскивать для себя редкости и деликатесы. Нельзя было есть в неурочное время, или ожидая основного блюда, закусывать тем, что стоит на столе. Запрещалось набрасываться на еду, смаковать съеденное и выпитое, наслаждаясь его запахом, видом и вкусом.

Короче говоря, истинно верующему христианину вменялось в обязанность относиться к еде как к некоему чисто механическому процессу, нужному исключительно для того, чтобы поддержать в себе жизнь, и ни в коем случае не испытывать от еды или питья греховного удовольствия. Несложно разглядеть в этих постановлениях типично монастырские требования[10]. Однако, если в хижине отшельника или в монастырском затворе они — пусть с натяжкой, все же могли осуществиться, попытка внедрить их в сознание всего народа с необходимостью закончилась крахом.

В максимально кратком изложении, причины подобной неудачи выглядят следующим образом. К концу прошлого, ХХ века, наука наконец пришла к пониманию, что культурно-исторические законы столь же мало зависят от человеческого желания, как законы физики или химии. Вывести общество за допустимые его экономикой и историей пределы столь же мало возможно, как посредством царского приказа, всеобщего голосования или каким-либо иным способом отменить закон всемирного тяготения. Ничто не препятствует нам исследовать эти законы, пользоваться ими для достижения собственных целей, однако включить или выключить их по своему капризу человечество неспособно и неясно, будет ли когда-то в будущем в состоянии это сделать.

Распространяясь из своего ближневосточного центра, новая религия приходила не на пустое место, но в земли, где уже существовали многовековые традиции, государственность, обычаи и установления. «Улучшить» своих новых адептов католическая церковь была в состоянии лишь до той степени, до которой они могли и желали «улучшиться». Спору нет, христианство смягчило нравы, и в плане культурологическом и моральном ознаменовало серьезный шаг вперед. В частности, раз и навсегда исчез чисто языческий институт многобрачия, прекратились кровавые жертвоприношения животными и людьми, остались в прошлом многие варварские обычаи — но дальше этого дело не пошло. Общим местом исторической литературы стало то, что средневековая Европа, приняв внешнюю обрядность новой религии, почти не изменила своей духовной сущности.

Интуитивно отдавая себе отчет в невозможности мгновенно уничтожить устоявшиеся обычаи, католическая церковь шла на многочисленные (конечно же, временные) послабления для новых адептов — вплоть до их перевоспитания в новом духе. Смягчая первоначальную строгость, терпя многочисленные мелкие нарушения, миссионеры новой религии справедливо полагали, что лучше в чем-то уступить, чем потерять все, и лучше поначалу приспособиться к местным традициям, суметь внедриться в среду и наконец, приучить население повиноваться новым образцам. Миролюбивый характер первоначального христианства позволял даже закоренелому грешнику примириться с Богом посредством раскаяния, поста, молитвы, паломничества к святым местам или с помощью иных обрядов подобного рода.

Однако, хорошо известно, что нет ничего столь постоянного как временные установления. Шло время, уходили из жизни самоотверженные проповедники новой веры, и победившая церковь все больше заполнялась местными уроженцами, не видевшими ничего предосудительного в привычном образе жизни. Процесс таким образом, шел в обратную сторону от желаемого: вместо того, чтобы постепенно изменить менталитет своей паствы, церковь сама пропитывалась местными обычаями и традициями, превращаясь в типично феодальное образование с собственной армией, политикой и писаным законом; процесс, приведший в конечном итоге к ее кризису и современной реформации.

Три сословия в их отношении к пище

Chroniques d'Alexandre, Paris, BnF, Département des manuscrits, Français 9342 fol. 13.jpg
Аристократический обед обставлялся со всей возможной пышностью.
Жан Вакеленг «Обед аристократов» — «Хроники Александра» (Chroniques d'Alexandre), Paris, BnF, Département des manuscrits, Français 9342 fol. 13. Ок. 1448. Национальная библиотека Франции, Париж

Дворянская роскошь

Известно, что дворянское сословие Франции формировалось на стыке обычаев Рима и захвативших Галлию варварских племен. Из варварской же среды пришло отношение к отменному аппетиту как прямому показателю рыцарской силы и удали. Вспомним былинных богатырей, которые в один присест съедают жареного быка и запивают жбаном вина или пива. Огромные пиры, где гостям подавались самые изысканные и дорогие блюда, блеск и роскошь должны были утверждать власть и богатство хозяина дома. Более того, обычай требовал, чтобы количество и качество еды, употребляемое каждым находилось в соответствии с его социальным статусом, чем выше было его положение на социальной лестнице, тем богаче и обильней становилась его порция. Таким образом, как мы видим, дворянский обычай шел прямо вразрез с церковными требованиями сдержанности и скромности[11].

Кроме этой, скажем так, «показательной» функции, обильная еда имела и чисто практическое значение для профессионального военного, каковым на всем протяжении средневековой истории был дворянин. Действительно, тяжелые доспехи и вооружение требовали недюжинной физической силы, обеспечить же ее можно было только обильными трапезами с большим количеством жиров и мяса.

Пытаясь воздействовать на свою непослушную паству, духовные лица указывали на то, что обжорство и пьянство аристократов умаляют порции нищих и больных, которым, по обычаю, должны были отправляться остатки дворянских трапез. Проповедники с кафедр проклинали обжорство и пьянство знати, сравнивая чревоугодников со богачом из притчи о Бедном Лазаре (Лк. 16:19-31). Многочисленные нравоучительные Библии украшались миниатюрами, изображавшими Богача за столом, уставленным яствами, и Нищего, который подбирает крошки со стола, и затем — того же Богача в адском котле и Нищего в раю. Во времена Позднего Средневековья, когда постепенно менявшийся общий настрой приучал ценить чужой труд и время, любителей поесть и выпить упрекали в том, что они бессмысленно растрачивают богатство, нажитое потом и кровью бедняков. Ничего не помогало — единственной разницей стало то, что в это время к армии аристократов присоединились нувориши, столь же рьяно растрачивающие свое состояние на еду и питье, стремясь ни в чем не уступать высшей знати[12].

Дворянство, в массе своей оставалось глухо ко всем воззваниям. Конечно же, из его среды порой выделялись отдельные подвижники, ограничивавшие себя в пище и питье во имя вечного спасения, но подобные случаи во все времена оставались единичными. Так среди французских королей один лишь Людовик Святой, устраивая роскошные пиры, как ему и полагалось по званию, питался исключительно скромно, порой отказывая себя в мясе и вине[13].

Подавляющее большинство представителей высшего сословия было далеко от того, чтобы впускать попов в свою повседневную жизнь, становясь де-факто в подчиненное к ним положение. Как было уже сказано, люди той эпохи, несмотря на внешнюю религиозность, были не менее прагматичны, чем сейчас. Церковная власть, по мнению большинства, должна была заканчиваться на пороге церкви, отнюдь не вмешиваясь в частную жизнь своей паствы, а для того, чтобы откупиться от божьего гнева существовали проверенные средства — посты, молитвы или даже деньги в виде милостыни профессиональным нищим и щедрым пожертвований на церковь. Богу принадлежало богово, но и о кесаре, как известно, не следовало забывать[K 5].

Жирен что каноник, или обжорство духовных

Recueil d'exemples moraux, XVe siècle, Paris, BnF, Département des manuscrits, Français 911, fol. 66.jpg
Средневековые монахи также не отказывали себе ни в мясе, ни в вине, ни даже в роскоши иметь прислугу.
Неизвестный художник «Обед в монастырской трапезной» — «Сборник историй, касающихся вопросов морали» (Recueil d'exemples moraux), Français 911, fol. 66Lat. I, 99, fol. 3. Ок. XV в. Национальная библиотека Франции, Париж

Существует известная протестантская карикатура, где каноник с раздутым животом жадно припал к бочонку с вином. Надпись под рисунком гласит «Выпью за всех!»

С точки зрения основателей многочисленных католических орденов, монашеский образ жизни воспринимался как добровольная жертва перед Богом, желание ради торжества веры наложить на себя особые ограничения, выходящие за пределы обыденного. Среди таких ограничений обязательным был пожизненный пост, как мы уже видели, восходящий к очень ранней христианской традиции. Мотивировалось это тем, что вплоть до потопа человечество вело строго вегетарианский образ жизни, мясо же (как и вино) было разрешено спасшимся на ковчеге «ибо помышление сердца человеческого — зло от юности его». По мнению многих церковных деятелей, после того, как прозвучат трубы Страшного Суда, навсегда освободившееся от греховности и смерти человечество навсегда вернется к непорочной вегетарианской диете. Кроме того, полагалось, что мясо и жир способны разжечь половое влечение, которое монаху требовалось раз и навсегда в себе подавить. Дело доходило до того, что статут атрижского ордена, отличавшегося особенно строгим уставом, требовал от своих членов немедленно покидать кухню, если там готовилось мясо, кости и жир.

Однако, соглашаясь в этом пункте, отцы-основатели монастырей и орденов дальше резко расходились между собой в том, насколько строгим должно было быть это ограничение. В частности, Св. Бенедикт, положивший начало ордену, позднее названному его именем, позволял есть мясо тяжелобольным, в то время как орден картезианцев категорически его отвергая, запрещал также рыбу — она допускалась только в качестве праздничного блюда. Впрочем, она из его ветвей (клюнийцы) рыбу позволяли, но только дешевую… иными словами, ситуация запутывалась до последней степени. Ничего удивительного в этом не было — речь шла исконно о подвиге во имя веры, и ясное дело, этот личный, продиктованный душевным порывом подвиг каждый понимал по-своему.

Следует заметить, что эта чрезмерная строгость в самом клире особого энтузиазма не вызывала. Авторы нижеприведенных цитат, жили во времена Раннего Средневековья и зачастую оставались неизвестными, но резкость их высказываний говорит сама за себя. Так некий монах из аббатства Лигуже оставил после себя следующий тезис: «Если Киринеянин[K 6] и способен питаться лишь вареными травами и перловым хлебом, то к этому его приучила природа и необходимость. Но мы, галлы[K 7], не в состоянии вести ангельский образ жизни». Анонимная «Книга Сидрака» (ок. XIII века) вопрошает: «Неужто грешно употреблять любую пищу?» И наконец, опровергая довод о том, что мясо разжигает половое влечение, известный богослов времен Средневековья Гильом де Провен утверждал что «из опыта всех, кто это знает, именно молоко, масло и сыр разжигают сладострастие сильнее, нежели мясо животных».

Статут 1254 года запрещал монахам-картезианцам есть мясо, без права нарушать это постановление под каким-либо предлогом. Отвергнуто было даже предложение папы Урбана IV в виде исключения позволить его для тяжелобольных. «Если больные начнут есть мясо, то следует опасаться, что многие другие тоже захотят счесть себя заболевшими, а если они больны на самом деле, захотят воспользоваться своей болезнью. Больница будет постоянно полной, а церковь — пустой…» Они знали свой контингент, проницательные руководители ордена!

Впрочем, как известно, для любого закона всегда найдутся не менее законные основания, чтобы его не исполнять. Когда проходил первый порыв, многие из новообращенных начинали тяготиться монастырскими строгостями и тосковать о привычном образе жизни. Умирал прежний настоятель, на его место приходил другой, куда более либеральный, в неприступной ранее стене запрета появлялась щель — и дальше все приобретало уже необратимый характер. Мясом стало им стало можно и даже нужно лакомиться после кровопускания, во время путешествия по морю (у кармелитов), по воскресеньям, в случае если за столом находится важный гость… в конечном итоге, к началу XIV века, прежние запреты были забыты прочно и окончательно, и монахи принялись вволю угощались говядиной, свининой, жареной или печеной птицей и прочим в том же роде. Ситуация повторялась с пугающей закономерностью, новые и новые ордена, вначале объявлявшие о желании вести нищенский образ жизни, через два-три поколения уже не отличались от всех остальных.

«Жирен, что каноник» во французском языке превратилось в пословицу. Ханжество духовных, которое поносили и высмеивали многочисленные куплеты и фаблио не появлялось на пустом месте. Упрощенный подход к делу, характерный для авторов XVIII века, и вслед за ними советских историков (религия как сознательный обман), пожалуй, следует считать несколько некорректным. Не будем забывать, что духовенство того времени состояло из глубоко верующих людей, да и странно было бы в Средние века ожидать чего-то иного. Читая сохранившиеся дневники и письма духовных лиц того времени, мы не найдем в них ни намека на цинизм или насмешку в отношении религиозных воззрений. И простой монах, и епископ прекрасно понимал, что потакая сиюминутным желаниям, он рискует спасением своей души. Другое дело, что ревнителей, готовых положить на алтарь веры свою (а заодно и чужую) жизнь во все времена было немного. Асболютное большинство представителей духовного сословия отличались трезвой рассудительностью, и достаточно твердым характером, чтобы отличать веления Бога от мнения того или иного толкователя Священного Писания. В случае если один святой требовал воздержания от мяса, а другой не менее святой его позволял, стороннему слушателю представлялась отличная возможность выбрать тот путь, который он считал для себя наилучшим, оставаясь в собственных глазах совершенно честным и искренним католиком. Другое дело, что для подавляющего большинства мирян, требовавших от духовного сословия Евангельской чистоты и строгости нравов, подобное действительно представлялось казуистикой и притворством, что вкупе с упадком нравов и погоне за роскошью, характерными для Осени Средневековья, немало посодействовало тогдашнему кризису церкви. Но об этом будет иной разговор. Пока же, стоит закончить на том, что чрезмерные строгости всегда приводили к результату, столь же строго противоположному. Ничего удивительного.

Мужицкий рай: страна бесконечного изобилия

Ms.98, f. 438, Marseille.JPG
В крестьянском быту праздники случались не слишком часто, однако во время таковых крестьяне угощались лучшим, что могли себе позволить.
Неизвестный художник «Крестьянский обед» — «Диалоги Св. Папы Григория в четырех книгах» (S. Gregorii papae Dialogorum libri IV. (Migne, LXXVII, col. 149), Ms. 89, fol. 438. XIV в. Муниципальная библиотека Альказар, Марсель

Далёко в Море-Океане,
Отплыв с испанских берегов,
Достигнешь ты страны Кокани —
Щедрейшего из всех краёв!

Не так много времени спустя после того, как человек принялся обрабатывать землю, взял в руки первую мотыгу и впряг лошадей или быков в тяжёлый плуг, он узнал очень неприятную для себя истину: большая часть из того, что выращено и выпестовано изнурительным трудом, по какой-то не слишком понятной причине перетекает в руки богатых и сильных: правителя, землевладельца, жреца (а позднее — епископа или аббата), — в то время как самому труженику остаются жалкие крохи прежнего изобилия.

То, что начинала человеческая жадность, довершал климат. Вплоть до самого недавнего времени землевладелец здоровьем и жизнью своей обязан был погоде. Хороший урожай — есть запасы вплоть до следующего лета; плохой — всему семейству в течение года искать жёлуди и съедобные корни, уповая на то, что непогода не коснулась хотя бы этого источника жизнеобеспечения. Неудивительно, что в народных мечтах и грёзах со времён глубокой древности особое место занимала еда.

Еда! Бесконечное изобилие, нескончаемое богатство хлеба и мяса, всевозможных разносолов, которые сами падают в руки, а то и в рот беспечному потребителю природных щедрот, еда всегда и везде, вечное избавление от подневольного труда за гроши, от вечного страха назавтра не знать, чем прокормить голодных детей. Заметьте, что господский (и жреческий) рай, сведения о котором мы черпаем из литературных и теологических источников прошлых эпох, лишь вскользь упоминает о еде. Оно и ясно: для аристократа или служителя богатого храма ломящиеся под тяжестью яств и напитков столы были чем-то разумеющимся само собой, той частью обыденной жизни, которая «другой не бывает». Несомненно, во времена «золотого века» природа щедро наделяла людей своими дарами — хлебом, фруктами и, конечно же, реками из вина и нектара. Но цетральной темой выступают скорее вечная весна и вечная молодость, отсутствие войн и болезней, пышные цветы и деревья первобытной благодати. Господский рай похож на средневековый сад любви — здесь все прекрасны, звучит чудесная музыка и вечно благоухают цветы.

Рай земледельца уже в самое раннее время был совершенно иным. Первые сведения о нём донесли нам древнегреческие комедиографы V века до нашей эры Кратес (комедия «Дикие звери») и Ферекрат («Персы», «Амфиктионы»). Их Золотой Век утопичен и притягателен: то были времена, когда реки из супа несли в своём течении куски вареного мяса, рыбы сами собой являлись в дома счастливых долгожителей и, аккуратно изжарившись в очаге, ложились в тарелки, ветки деревьев сгибались под тяжестью эгинских пирогов и кусков козлиного сычуга, печёные жаворонки падали в руки. Весьма аппетитная утопия, не правда ли?[14].

До нынешнего времени невозможно с достаточной точностью ответить на вопрос, обязана ли страна вечного изобилия — Кокань или немецкая Шлараффия — своим происхождением этой старинной утопии, продолжалась ли традиция с античных времен, или, на какое-то время забывшись, возникла снова, уже в новых исторических условиях. Фольклор античности и Раннего Средневековья сравнительно мало изучен, да и сама сохранность источников, содержащих запись народных притч, фаблио, сказок и песен, оставляет желать лучшего. Так или иначе, имя страны Кокань[K 8], изменённое на латинский лад — «Кукания», впервые появляется в известном сборнике песен немецких бродячих школяров «Carmina Burana» (ок. 1225—1250 гг.). Запомним эту дату: середина XIII века. К ней мы ещё вернёмся.

«Я — аббат коканьский, а совет мой весь состоит из отпетых пьяниц, все мои помышления обращены к игральным костям[K 9]»[15]. Уже не раз высказывалось предположение, что шутовская литургия «Аббат Коканьский» (лат. Abbas Cucaniensis), идущая в сборнике под номером 222, представляет собой злую сатиру на Клюнийский орден (лат. abbas Сucaniensis — abbas Cluniacensis), проповедовавший в начале своего существования особенно строгую аскезу[16]. Коканьский? Обжора, выпивоха и лентяй, убивающий время, вечно свободное от труда, в бессмысленной погоне за развлечениями. Слово «Кокань», по всей видимости, должно было уже достаточное время бытовать в устной традиции, так как безымянный автор (или авторы) сборника называет его без всяких объяснений, как нечто само собой понятное для любого слушателя или читателя[17].

Раз появившись на свет, страна Кокань уже не сходит со страниц средневековых манускриптов; Жан Делюмо, специально посвятивший себя этой теме, насчитал в одной Франции не менее 12 вариантов этого мифа, в Италии их было уже 33, в Германии — 22 и, наконец, в Голландии и Бельгии — 40. Страна вечной молодости и бесконечного изобилия, Кокань лежит где-то посреди Атлантики[K 10], куда корабль попадает, гонимый жестоким штормом, и морякам (в одном из вариантов легенды) приходится буквально проедать себе дорогу сквозь аппетитную гору из печеного теста, загораживающую им путь. Здесь дома сложены из пирогов, с деревьев свешиваются жареные гуси и каплуны, фрукты растут исключительно в виде цукатов и даже собачьи поводки и лошадиная упряжь сделаны из связок колбас. Здесь реки текут вином, пивом и мёдом, а добрый король Кокани живет в сахарном замке. Здесь бьёт ключ вечной молодости, и смелые и добрые жители не знают болезней и смерти. Впрочем, у Кокани есть одна особенность: покинув эту страну, ты уже никогда не найдёшь к ней дороги[18].

Пройдет время, изменятся нравы, и к концу Средневековой эры страна Кокань превратится в предмет насмешек и мишень для учёного морализаторства. Именно сюда без парусов и компаса отправит Себастьян Брандт свой корабль дураков; да и в самом деле, им в подобной стране самое место. Миф окажется живучим: ещё Гёте доведется услышать уличного сказителя, живописующего красоты Кокани; окончательно миф умрёт в XIX веке, переселившись на страницы учёных книг. Последним воспоминанием о ней останется mât de Cocagne — ярмарочный (досл. «коканьский») шест, щедро смазанный мылом или маслом, с прикреплённой на вершине приманкой — сумкой с деньгами, окороком или парой сапог — эдакое сказочное коканьское дерево, на котором всё необходимое человеку растёт само собой[18].

Затянувшийся карнавал, вечный праздник, когда последний крестьянин может примерить на себя королевскую или императорскую корону? Действительно, в сказочной Кокани пост держат один раз в двадцать лет, да и то строгость его весьма относительна; в прочее же время наслаждаются едой и питьём в своё удовольствие. В Кокани запрещено работать, в некоторых вариантах этого мифа особо ретивым трудягам угрожает тюремное заключение. «Кокань, страна, где всё твое, куда ни глянь». Здесь вволю чисто дворянской снеди: птицы, дичи, деликатесной рыбы, сладостей. Здесь готовят не по-крестьянски — в котелке, чтобы ни одна капля драгоценного жира не пропала втуне, — а подают на стол целиком зажаренные туши, так что жир и сало рекой стекают на грудь. Но и это также не проблема, ведь в Кокани ремесленники раздают драгоценные шелка, и шерстяное платье тоже даром! Не забыты и пряности, высоко ценившиеся в Средние века. Здесь есть чудесное дерево, чья кора состоит из чистой корицы, а с ветвей грозьями свешивается имбирь и перец. Впрочем, местные жители не отказывают себе в удовольствии вспомнить блюда крестьянского праздника — кровяные колбасы и жирные пироги[19].

Антиклерикальная утопия? Современники, по крайней мере, были полностью в этом убеждены; известно, что один из певцов Кокани отправился за решетку по личному распоряжению папы. В самом деле, Кокань, если присмотреться к этой сказочной стране поближе, представляет собой настоящий анти-рай, если угодно — рай наизнанку. Здесь разрешены и даже поощряются богатые одежды, вино и мясо (как мы помним, появившеся в мире после потопа как знак совершенной испорченности человеческого рода). В ранних версиях Кокани особо отмечаются как один из главных соблазнов «юные прелестницы»; короче, духовенству не за что было жаловать эту сказочную страну[20].

Явление коканьского мифа совершенно логично и объяснимо. Обратим ещё раз внимание на дату — 1250 год. К середине XIII века обозначились первые признаки жесточайшей экологической катастрофы, раз и навсегда похоронившей относительное благополучие Высокого Средневековья. В эпоху Высокого Средневековья питание крестьянина или ремесленника было хотя и однообразным, но достаточно обильным и сносным; в это время появляется глухой страх перед завтрашним днём; перед тем, что придёт момент, когда невозможно станет прокормить детей; страх, который наконец материализуется в бедствиях Великого Голода начала XIV века. Отучить же человека, постоянно испытывающего недостаток жиров, витаминов и просто недостаток полноценных вкусовых ощущений, от мыслей о еде и питье, от удовольствия при виде накрытого стола было попросту невозможным. Таким образом, и в среде простонародья попытки борьбы со смертным грехом чревоугодия закончились сокрушительным поражением. Чего, в конечном итоге, и следовало ожидать.

Jean Gerson Sorbonne statue.jpg
Жан Жерсон, гуманист и философ, один из авторов современного толкования доктрины чревоугодия.
Жозеф Фелон (1818–1896). Памятник Жану Жерсону, фасад Церкви Сорбонны (Париж)

Борьба с доктриной в эпоху гуманизма. Новое мышление новых времен

Уже к началу XIII века церковные мыслители, кроме, пожалуй, самых твердолобых, постепенно стали понимать, что доктрина не работает. Отсутствие интереса к пище не удавалось привить даже в среде монашества — не говоря уже о куда более многочисленном светском населении. Хочешь-не хочешь приходилось признавать, что высокое общественное положение с необходимостью требует для своего утверждения обильных и пышных пиров, что удовольствие от хорошего обеда неискоренимо, и наконец — что совместная пища и питье объединяют и сплачивают людей[21].

К чести тогдашних богословов стоит сказать, что в отличие от множества проштрафифшихся моралистов всех эпох и народов, они не стали валить свою неудачу на глупость и испорченность человечества, а задали себе здравый вопрос: в чем произошла ошибка? Где случился сбой в попытке понять божественную волю? Поймем правильно — это были люди своей эпохи, не ставившие под сомнение существование греха чревоугодия самого по себе. Вопрос был в том, как сделать правила реально исполнимыми для большинства населения.

В самой церковной среде стали раздаваться голоса, напоминавшие о том, что ни Христос, ни его апостолы отнюдь не чурались накрытого стола, что еда сама по себе не может быть ни грешной ни праведной, вопрос лишь в том, как к ней относиться. Фома Аквинский, великий мыслитель XIII века, положивший основание современной католической философии — томизму и неотомизму, справедливо указывал, что получать удовольствие от съеденного и выпитого есть чувство совершенно естественное, иными словами, угодное Создателю, и нездоровое недоедание является не меньшим грехом нежели обжорство. Таким образом, вопрос состоит лишь в том, чтобы в погоне за обильной и вкусной пищей не уподобить себя животному[22].

Пылкий и красноречивый Жан Жерсон, глава Парижского Университета, представитель едва нарождавшегося в те времена учения — гуманизма, справедливо указывал, что насильственное удержание уставшего, голодного человека от пищи способно породить грехи много худшие чем чревоугодие само по себе: гнев и зависть жертвы и гордыню моралиста, возомнившего себя особым, отмеченным печатью божественной благодати существом.

Во времена Осени Средневековья (XIV—XV вв.) общественное мнение в церковных, а затем и в светских кругах решительно положило себе основанием определять чревоугодие как переедание и пьянство — и определение это дожило до наших дней. Многочисленные «Зерцала»[K 11] для принцев тех времен ненавязчиво проводили аналогию между жадностью к пище и тиранией, сосущей кровь из подданных. Идеалом короля становился Св. Людовик, действительно отличавшийся крайней воздержанностью в пище.

Еще одним последствием «нового мышления» стала особая требовательность к застольным манерах. Мысль здравая — тот, кто не теряет возможности трезво рассуждать, не уподобится свинье. Под пером поэта Эсташа Дешампа, верного клеврета короля Карла VI, оживал настоящий бестиарий обжор и выпивох. «Ибо один чавкает будто свинья, другой — другой гримасничает ровно обезьяна…» Родившись в среде высшей аристократии, застольный этикет постепенно стал рапространяться и на прочие сословия.

Новые правила запрещали хватать со стола лучшие куски, жадно глотать и давиться, шумно дуть на питье, говорить с полным ртом и т. д. Надо сказать, что подобная нравоучительная литература действительно получила широкое распространение, и достаточно быстро достигнутым результатом стало то, что удалось преодолеть с давних пор закрепившийся отвратительный обычай — во время пиров очищать желудок, чтобы продолжать есть и пить. Античные застольные манеры получали новую жизнь, философия и мысль сделали новый шаг вперед. Европа готовилась к Новому Времени[23].

Комментарии

  1. Порой символом чревоугодия выступал также волк или медведь (последний особенно характерен для произведений Жана Жерсона).
  2. Более ранние упоминания, в частности у Св. Киприана (ум. в 258 г.) недостаточно ясны.
  3. Речь идет об известном сюжете библейской книги Бытие, где старший, любимый отцом сын Исав, вернувшись с охоты и мучимый голодом, видит как его хитрый брат Иаков готовит чечевичную похлебку, требует свою долю, и услышав в ответ, что получит ее за право наследования отцу (или как говорили в то время «первородства», легкомысленно соглашается.
  4. Опять же, согласно книге Бытие, Ной, вместе со своим семейством, спасшийся от Всемирного потопа был первым из людей, научившимся выращивать виноградную лозу. Не зная о том, к какому эффекту может привести слишком больное потребление вина, неосторожный виноградарь впал в буйство, и сорвал с себя всю одежду, что в те времена полагалось позорным.
  5. Напомним, что речь идет об известном афоризме Иисуса Христа, который в ответ на явно провокационный вопрос, необходимо ли платить налоги римскому императору (или на греческий манер «кесарю» находчиво ответил «Отдайте кесарю кесарево, а божие — Богу» (Мк.12:13-17).
  6. По всей видимости, речь идет о Симоне Киринеянине которому довелось проделать вместе с Иисусом последнюю часть Крестного пути, неся на себе Крест Спасителя.
  7. Т.е. французы. В латиноязычных произведениях того времени Франция на римский манер продолжала именоваться Галлией, а ее жители, соотвественно галлами.
  8. Происхождение этого названия остается неясным. Существует несколько гипотез; в частности, французский исследователь Флоран Келье возводит его к старинному coque — «выпечка, сладкий пирог».
  9. Дословно — к секте Деция. Св. Деций был покровителем игроков.
  10. Ганс Сакс в своей шуточной поэме располагает ее «в трех милях от Рождества», то есть «нигде и никогда».
  11. Зерцала — распространенный в Средние Века жанр нравоучительной книги для юношества, где в качестве примеров для подражания приводились герои древности, святые и герои ближайшего прошлого, снискавшие себе славу тем или иным образом.

Примечания

Литература

  • Florent Quellier Gourmandise: histoire d'un péché capital. — Paris: Colin, 2010. — 223 p. — ISBN 9782200354039
Флоран Келье «Чревоугодие: история смертного греха». На обложке - рука, хищно сомкнувшаяся вокруг запретного плода и ухмыляющаяся физиономия ветхозаветного змея. Исследование охватывает период от возникновения христианства и заканчивается второй половиной XIX века. Каждый раздел украшен множеством изображений, взятых из книг или манускриптов времени, о котором собственно идет речь. Написана в несколько юмористическом ключе, и притом, это - монография, полноценное научное исследование, снабжённое соответствующим материалом. Рекомендую всем любителям Средневековья и церковной истории.
  • Léo Moulin La vie quotidienne des religieux au Moyen Age, Xe-XVe siècle. — Paris: Hachette, 1978. — 383 p. — ISBN 2010033264
Лео Мулен «Повседневная жизнь средневековых монахов (Х-XV вв.)». Книга переведена на русский язык. Издание научно-популярное, но очень добротное. Охватывает все стороны жизни монастыря - бытовую и религиозную. Конечно же, нас интересовало то, что относилось к питанию монахов и восприятию ими доктрины чревоугодия.
  • Alban Gautier Alimentations médiévales, Ve-XVIe siècle. — Paris: Ellipses, 2009. — 176 p. — ISBN 9782729843502
Альбан Готье «Питание во времена Средневековья (V-XVI вв.)». Небольшая монография, суховатая, но исключительно информативная, со множеством таблиц, статистических выкладок и графиков. Учтено все - история вопроса, количество и качество пищи для всех классов тогдашнего общества, а также цены на основные продукты.
  • Éric Birlouez À la table des seigneurs, des moines et des paysans du Moyen Âge. — Paris: Éditions Ouest-France, 2009. — 128 p. — ISBN 978-2-7373-4629-3
Эрик Бирлуэц «Стол средневековых аристократов, монахов и крестьян». Эрик Бирлуэз - историк агрономии, автор множества произведений, касающихся истории сельского хозяйства, средневековой и ренессансной кухни. Небольшое произведение, очень яркое и праздничное, украшенное огромным количеством миниатюр из манускриптов европейских библиотек, содержит также немало информации, касательно того, как производилась, готовилась и потреблялась пища всеми классами общества, о путях доставки, торговле съестным, и наконец, о правилах средневекового пиршества.
Личные инструменты