Кухня французского Средневековья/Глава 2 Три эпохи

Материал из Wikitranslators
Перейти к: навигация, поиск
Глава 1: Земля и климат "Кухня французского Средневековья" ~ Глава 2 Три эпохи
автор Zoe Lionidas
Глава 3: Введение в средневековую диетологию




Содержание

Введение

Средневековя эпоха, дорогой читатель, занимает огромный промежуток времени — тысячелетие, протянувшееся от падения Вечного Города в V в. н. э. и закончившееся в 1500 году, уже после того, как Колумб совершит свое знаменитое открытие, а новая эпоха в истории человеческой культуры, известная как Возрождение, достигнет своего пика, подарив человечеству множество произведений искусства, философии и науки. Конечно же, не стоит думать, что Средневековое тысячелетие было чем-то однообразным, и уж тем более темным и страшным. Оставьте подобную картинку создателям фильмов о вампирах и злобных обитателях полуразрушенных замков. Средневековье было очень разным — порой ярким и жизнерадостным, порой смиренным и даже скучным, озорным и набожным, праведным и лживым… как сама жизнь во всех ее проявлениях, с точки зрения чисто психологической мало изменившаяся с тех самых пор. Однако, если мы будем говорить конкретно об истории кулинарии и привычек в области пищи и питья, этот огромный временной промежуток принято делить на три неравные части. Итак,

Время становления

Задолго до рождения варварских королевств

Шок! Кошмар! Крушение всего привычного мира! Так принято было описывать еще в недавно закончившемся ХХ веке столкновение римской и варварской цивилизации, постепенное взаимопроникновение и слияние которых превратит кухню Римской Галлии в то, что будет привычно и повседневно для обитателей империи Хлодвига и Карла Великого. В современности эта, скажем так, несколько экстремальная точка зрения все более начинает пересматриваться в сторону смягчения слишком уж резких красок.

Строго говоря, Римская республика познакомилась с варварскими цивилизациями уже в первые века своего существования, когда постепенно увеличивая завоеванную территорию, римское влияние достигло Цизальпийской Галлии. Варвары были не только рабами, но и вполне себе уважаемыми гражданами своих собственных городов и провинций, правда, заметно отличающихся от собственно римлян не только языком и платьем, но и кулинарными привычками. Рим не чурался добывать у этих самых варваров продовольствие — египетский хлеб и свиные туши из Галлии, азиатский мед — все это исправно поставлялось в Вечный Город, и с удовольствием поглощалось не только высшими классами, но и людьми достаточно скромного достатка, пусть и не без столичного презрения относясь к более простым и грубым варварским обычаям и их столь же непритязательной кухне.

Как бы то ни было, к моменту, с которого начинается наш рассказ, то бишь, к последним векам существования Римской империи, Галлия была вполне романизированной провинцией, где города строились или украшались с оглядкой на столицу, а латинский язык звучал на улицах едва ли не чаще, чем собственно галльская речь. Желание во всем равняться на метрополию, распространилось и на кулинарную сферу, что как вы понимаете, совершенно неудивительно. Галлы, вслед за римскими колонистами, воспитанные в римской культуре и получившие хорошее по тем временам образование, предпочитали также римский способ питания: столовые покои (или на латинский манер — триклинии) украшенные яркими фресками, где вокруг низеньких столов располагались stibadia — широкие полукруглые ложа, рассчитанные каждое на шесть человек, где равные по положению и образованию люди, хорошо воспитанные и сдержанные, за утонченной, и в то же время лишенной особых изысков трапезой, могли вести неторопливую беседу о жизни… искусстве… философии…

Отметим сразу, дорогой читатель, что подобная картина, которую из раза в раз рисуют нам ностальгирующие авторы времен Раннего Средневековья, конечно же, далеко не всегда соответствовала действительности. В самом Риме роскошь и пьянство среди высших классов порой становились притчей во языцех, в чем может убедиться каждый, открыв прославленное описание пира у нувориша Тримальхиона. Вино в подобных случаях лилось рекой, столы ломились от снеди, не столь изысканной сколько «дорогой и богатой», и также не ощущалось недостатка в женщинах известного сорта. Кроме того, привычки равенства и взаимного уважения, о которых также из раза в раз вздыхали радетели «любезной старины» постепенно уходили в прошлое. Гости все заметнее делились на категории, а блюда особенно лакомые могли быть поданы только приглашенным за хозяйский стол, а порой и вовсе — одному только хозяину. Вспомним какой гнев возбуждает у Марциала тот факт, что кабана, огромное блюдо «предназначенное для дружеской пирушки» подают исключительно хозяину дома. «У тебя прекрасный собеседник» язвит поэт, но, как в понимаете, дела это не меняет.

История о легендарном обжоре — Марке Апиции, который якобы все свое состояние спустил за особо изысканную пищу, и покончил с собой, когда у него не осталось возможности пировать, скорее всего вымышлена, однако, весьма хорошо иллюстрирует нравы позднего Рима и римских провинций.

« Про­дал вче­ра сво­его за две­на­дцать тысяч раба ты,

Чтоб пообедать разок, Кал­лио­дор, хоро­шо.
Но не хорош твой обед: в четы­ре фун­та барве­на
Блюдом была основ­ным и укра­ше­ньем сто­ла.
Хочет­ся крик­нуть тебе: «Него­дяй, это вовсе не рыба:
Здесь чело­век! А ты сам, Кал­лио­дор, людо­ед!»

»
(Марк Валерий Марциал. Эпиграммы. Перевод Ф. А. Петровского.)

В любом случае, подобные излишества, как несложно догадаться, оставались прерогативой исключительно высших классов. Крестьянская пища была достаточно простой и грубой: каша, свежие или сушеные овощи, сыр, кислое вино, разведенное водой, и по сезону, те или иные фрукты. В городах предпочитали хлеб, и зачастую готовые блюда, которые можно было съесть в ближайшей таверне, или купить у разносчика вместе с любимым соусом из рыбы — т. н. гарумом, который современному человеку напомнил бы вьетнамский нуок-мам. В тесных доходных домах — инсулах, зачастую не предусматривалось кухонь, возможность питаться домашними блюдами полагалась признаком зажиточности.

Надо сказать, что вслед за большинством кулинарных традиций Средиземноморского бассейна, римская кухня основывалась на триаде хлеб-вино-оливковое масло, что также вполне подходило и для Римской Галлии. Повторимся, что для тех времен кухня всегда состояла из местных продуктах, доставка чего бы то ни было из других земель и стран могла осуществляться либо за государственный счет, либо в виде крупного опта… либо могла быть доступной для узкой прослойки очень богатых людей. Однако, в искомое время в Европе господствовал т. н. «Римский климатический оптимум», лето было жарким, зимы — короткими и теплыми, так что виноград выращивали даже в Нормандии и Британии, тогда как оливковое (или за неимением такового — ореховое) масло было вполне доступным для большей части населения.

Вынужденное соседство

Итак, все вышеперечисленное закончилось, конечно же, не в один день. Империя дряхлела очень постепенно, все более поддаваясь натиску извне, и теряла провинции одну за другой. Устоявшаяся в науке точка зрения состоит в том, что провинции эти, зачастую за сотни лет привыкшие к существованию в составе «римского мира», не уходили сами, их силой отрывали от целого, разрывая торговые связи, вольно или невольно уничтожая устоявшуюся инфраструктуру. В частности, нам известно, что главным поставщиком пшеницы для римской Галлии были, как то ни удивительно, Британские острова; с потерей этой далекой и неспокойной колонии, как мы увидим в последующих главах, Галлия испытает настоящий «хлебный кризис», и будет вынуждена словно в Каменном Веке питаться кашами из зерен, перемолотых на ручных мельницах самым примитивным способом.

Посему, шок для рафинированных и романизированных высших классов, который в полной мере нашел себе отражение в тогдашней литературе составляло не то, что варвары поселились где-то поблизости и выставляют напоказ свои грубые привычки и не менее грубую еду, а то, что эти самые варвары вдруг оказались господами положения, тогда как романизированные элементы, давным-давно свыкшиеся со своей ролью господ и судей для всего мира, вдруг оказались жалким и достаточно маргинальным меньшинством, причем повернуть вспять столь несносную для них ситуацию было невозможно никаким образом. Варваров нельзя было игнорировать, с таковыми хочешь -не хочешь приходилось считаться, подстраиваться и даже в какой-то мере угождать этим новым хозяевам жизни. Нет ничего удивительного, что для многих сотен или даже тысяч образованных, утонченных обитателей городов подобная реальность казалось преддверием конца света и разрушения цивилизации как таковой.

Но кем же были эти самые варвары, в глазах умирающего римского мира безусловные чудовища и невежды? Как ни парадоксально это может прозвучать, германские племена, покорившие себе страну, которая уже в скором времени станет Францией, вовсе не были низкопробными дикарями. Франки, бургунды, иже с ними, селились в крепких деревнях, умели возделывать землю и выпасать скот, владели оружием из металла, и даже имели собственную поэзию и героические легенды. Без всякого сомнения, у них не было городов, и не было городов, однако эти завоеватели со всей готовностью были настроены на то, чтобы впитывать чужую культуру, и активнейшим образом развиваться за счет знаний и умений, накопленных римским миром. По сути дела, их цивилизация находилась еще на стадии становления, роста, в то время как римская уже сделала все, что могла, и в дальнейшем ее ждал бы только упадок и окончательная деградация.

Что касается варварской кухни, к сожалению, эти народы, за неимением развитой письменной культуры, почти не оставили об этом собственных свидетельств. Посему, двигаясь дальше мы волей-неволей будем опираться на гневные и полные брезгливости описания романизированных авторов, проклинающие их грубость в том, что касается кулинарной сферы.

Пожалуй, первым номером в этом списке для нас выступит Сидоний Аполлинарий (V в. н. э.). Римский сенатор, плоть от плоти уходящего мира, богатый землевладелец, уроженец Лугдуна — будущего Лиона, он с негодованием пишет в одном из своих посланий своему другу Катуллину, равному ему по образованию и положению в обществе:

« Просишь ты, но мне, право, не под силу

Воспевать фесценнинскую Диону,
Раз живу я средь полчищ волосатых,
Принужденный терпеть германский говор
И хвалить, улыбаясь против воли,
Обожравшихся песенки бургундов,
Волоса умастивших тухлым жиром(…)
И глаза твои счастливы, и уши,
Да и нос назову я твой счастливым,
Коль с утра в твоем доме не рыгают
Чесноком отвратительным и луком

»
(Сидоний Апполинарий. «К сенатору Катуллину, жалоба на враждебность варваров». Перевод Ф. А. Петровского.)

Негодующему автору, пусть в несколько более сдержанных выражениях вторит византиец Антим, или Антимус, автор книги «Размышления о пище» (лат. «De observatione ciborum»), лейб-медик на службе Теодориха Великого, воспитателя Теодориха I, старшего сына Хлодвига, короля франков. Поучая своего воспитанника, Антим с неодобрением отзывается о пристрастии франков к жаркому вместо куда более «здоровой» по его мнению вареной пище, есть слишком много животного сала, причем сырого, или жареного, и также пить холодное молоко и предпочитать оливковому маслу — сливочное.

К недовольству светских вельмож присоединялась христианская церковь, со своей стороны предававшая анафеме варварское ячменное пиво, которое категорически полагалось напитком почитателей Одина и древних германских божеств. «Житие св. Вааста» содержит эпизод, в настоящее время представляющийся скорее забавным: в пиршественном чертоге святой крестит кружки с пивом, и все они лопаются одна за другой, потому что в каждой обретается по черту.

Из этих, и подобных им разрозненных сведений, в настоящее время мы можем с достаточной уверенностью сделать вывод, что «варвары» — германцы, покорившие себе римскую Галлию, были привычны строить свои кулинарные предпочтения вокруг собственной триады — мясо-пиво-сало, для римлян и романизированных галлов, привыкших к легкой южной диете, казавшейся грубым и несносным. Опять же, сколь о том можно судить, основой питания для германской элиты было мясо крупных четвероногих, в идеале — добытое на охоте в противоборстве с раненым зверем, в каждодневности — мясо коров и свиней. Кроме чисто утилитарного, подобная пища представляла собой также символ мощи, силы, храбрости — коротко говоря, тех качеств, которыми следовало обладать хрестоматийному воину. Мясная диета дополнялась овощами, в частности столь нелюбимыми Аполлинарием луком, чесноком и редькой, а также пивом и всевозможными кашами.

О простолюдинах той эпохи известно куда менее, однако, памятуя о том, что эта часть общества отличалась особой консервативностью, и привычки их практически не менялись в течение веков, возможно с высокой степенью вероятности предположить, что основой их рациона была густые супы с крупой и овощами, заправленные жиром, солониной или рыбой, а также всевозможные каши, щедро сдобренные маслом и салом, и неизменное пиво.

Вместо рафинированных римских застолий, варвары предпочитали пиры, на которых одновременно могли присутствовать сотни людей, а неизменный котел, стоявший посередине залы, символизировал важнейшую обязанность германского вождя (позднее — короля), кормить и обеспечивать свою дружину. О размахе подобных пиров можно судить по английскому Йеверингу, где в результате археологических раскопок на свет был явлен фундамент пиршественной залы площадью в 250 кв. м. с потолком пятиметровой высоты. Здесь римскому «идеальному» равенству противопоставлялась иерархия, вершиной которой выступал король, а близость к нему за столом соответствовала положению того или иного воина в общей системе, а королева, подчеркнуто гостеприимно, должна была обносить пивом и медом пирующих, показывая тем самым их принадлежность к общему целому и благоволение монарха к любому из них, безразлично к его сиюминутному положению.

« владыка данов, —

до дна он выпил,
радуясь трапезе,
добрый конунг;
затем гостей
обходила Вальхтеов
с полной чашей,

потчуя воинов,
старых и юных,
пока не предстала
жена венценосная,
кольцевладелица
с кубком меда

перед гаутским
войсководителем;
многоразумная
Бога восславила,
ей по молитвам
в помощь пославшего
рать бесстрашную.

»
Беовульф». Перевод В. Г. Тихомирова, П. Н. Полевого, И. П. Токмаковой.)

Сам пиршественный размах, общее количество и роскошь блюд на столе, скатертей и дорогой посуды были весьма наглядным способом продемонстрировать богатство и силу хозяина дома.

Такова была общая тенденция, однако, за исключением тонкой прослойки эстетствующих сторонников «любезной старины», цеплявшихся за давно ушедший в прошлое мир, и далекой, почти недосягаемой Византии, где греко-римское влияние еще сохраняло свою полную силу, существовала еще одна достаточно влиятельная сила, способная буквально веками удерживать древнюю традицию римского образа жизни. Это была христианская церковь, или еще точнее — многочисленные монастыри, щедро разбросанные по Франции св. Бенедиктом и его последователями. Надо сказать, что с самого своего рождения церковь представляла собой пассивную, и в то же время достаточно заметную оппозицию действующей власти. Когда такой властью были римские императоры, тихое сопротивление было в первую очередь нацелено на защиту слабых и угнетенных против произвола администрации, избравшей своим постоянным пребыванием Вечный Город. Теперь, когда древняя империя рухнула под напоров варварских племен, паству следовало защищать уже от этих новомодных (и, без сомнения, греховных) нравов. Как любая, достаточно консервативная сила, церковь противопоставляла этим новым веяниям традиционный, и посему представлявшийся лучшим, проверенным временем уклад. Конечно же, это был так сказать Рим идеальный, Рим слабых и беззащитных, ищущих спасения своего единственно на небесах, и потому римское (как и варварское) роскошество было отвергнуто с порога. Сохраняя вопреки всему римскую пищевую триаду (хлеб-вино-оливковое масло) церковь именно ее положила в основу своей обрядности. Хлеб и вино — тело и кровь Господня, масло — основа для елея, необходимого при миропомазании, соборовании и прочих обрядах.

Категорически отвергая мясо, ранняя церковь не только отдаляла себя от варварского мира, не представляющего себе иной трапезы, но также сознательно удаляла от себя идею власти, могущества, силы — всего того, что должна была символизировать пища подобного рода. Также категорически отвергалось варварское пиво, а монастырская трапеза в отличие от светской подчеркнуто символизировала равенство, союз, братство всех сидящих за одним столом. Иерархия допускалась едино по отношению к Богу, в момент, когда вкушение св. Даров являло собой приближение верующего к Божеству.

Таким образом начиналось время варварских королей.

Слияние

Римский мир мог противиться этому сколь угодно долго, однако сама история упорно толкала его на слияние с новым, полнокровным и грубым варварским сообществом. Что касается собственно франков, бургундов, аллоброгов и прочих племен, наводнивших собой римскую Галлию, мы можем лишь предполагать, что — как то обычно бывает в подобных случаях — и среди них находились радетели «любезной старины», изо всех сил готовые противиться новомодному римскому веянию, в котором им виделся лишь коварный способ разнежить и разленить армию, превратив воинов в белоручек, для новых сражений уже непригодных. Однако, если подобные настроения и существовали, их носители обретались в жалком меньшинстве, и на общую тенденцию оказать влияния уже не могли.

Варварский мир, как было уже сказано, относился к римской культуре с любопытством и приязнью, в частности, нам известно что по приказу Теодориха Великого были переписаны римские кулинарные книги. Описывая застолья этого короля, вновь обратимся к Сидонию Апполинарию:

« Что касается его обедов, то обеды в будни ничем не отличаются от обедов частного человека. У него никогда не бывает, чтобы стол гнулся под нечищенным, пожелтелым серебром, которое разносит у других задыхающийся раб. За обедом ничто не имеет столько значения, как сказанное слово, и потому все или молчат, или говорят о серьезных предметах. Убранство обеденного ложа состоит из пурпура или тонкого полотна. Кушаньям придает цену искусство, а не дороговизна; серебро более обращает на себя внимание блеском, чем весом. И кубки здесь не так часто подносятся гостям, чтобы можно было их обвинить в пьянстве. Одним словом, за столом Теодориха соединены греческая изящность, галльское изобилие, итальянская быстрота, общественная пышность, частное внимание и королевский порядок. Что же касается до великолепных воскресных праздников (sabbatarius), то я не говорю о них, потому что они известны людям,живущим и в захолустьях. »
(Сидоний Апполинарий «Письма, I, 2». Перевод М. Стасюлевича.)

Впрочем, с V в. н. э. и далее в ситуацию начинает вмешиваться новый, как обычно, непрошеный, фактор — климат. Прежняя теплая погода сменяется холодными вьюжными зимами, и сравнительно коротким летом, наступает раннесредневековый климатический пессимум, который продлится вплоть до середины VIII в. новой эры. Ареал оливковых деревьев начинает сокращаться, все более отступая на юг, так, что уже на широте Парижа оливковое масло становится доступным исключительно для высшей аристократии, так как привозить его приходится теперь из Испании или южных французских провинций, виноградники на севере перестают плодоносить или дают вино столь низкого качества, что оно становится негодным для церковного обихода. Прежняя римская кухня все более уходит в прошлое, становясь не просто недоступной с точки зрения финансов, причем это касается не только низшего и среднего класса, но даже королевской верхушки тогдашнего общества.

К сожалению, период от VI и до X в., за скудость и отрывочность письменных свидетельств получивший у историков наименование «Темных веков» с точки зрения культурологической изучен еще весьма и весьма недостаточно. Однако, мы можем с уверенностью предполагать, что VII—VIII века являются переломными. Именно в это время окончательно исчезает привычка принимать пищу лежа; в хозяйственных документах новой каролингской династии мы находим перечисление исключительно «скамей», причем это новшество на очень ранней стадии принимают также церковные круги. В точности ответа на вопрос о причинах произошедшего не существует. Обычно предполагается, что канувший в лету Римский мир унес с собой также спокойствие и размеренность прежней жизни, сменившись тревогой и постоянных страхом перед нашествием в войной. И крестьянин, и воин, и женщина, и ребенок, должны были быть готовыми в любой момент вскочить, и действовать с лихорадочной поспешностью — хватаясь за оружие или наоборот, ища спасения в бегстве. Как вы понимаете, расслабленное лежачее положение ни тому ни другому не способствовало.

К началу царствования Карла Великого две триады окончательно сливаются вместе, образуя основу новой, средневековой кухни, которая будет господствовать на столах всех трех сословий вплоть до конца этого непростого периода. Бурно развивающееся сельское хозяйство вновь ставит во главу угла зерновые — каши, лепешки, и наконец, хлеб который станет основой питания всех классов Средневекового общества от короля до последнего нищего. Вторую позицию прочно занимает мясо, от которого прежние варвары ни под каким видом не готовы были отказаться. И наконец, в качестве третьего ингредиента выступает опять же вино, тогда как пиво оттесняется на позицию вспомогательного, простонародного напитка, о котором городское население будет вспоминать исключительно если виноград в конкретном году не вызрел или по причине войны и мора не был собран в срок. Касательно жиров, уходящих несколько на задний план, ситуация не имеет окончательного решения, и будет определяться каждый раз в зависимости от региона, церковного календаря и наконец, сословных и личных пристрастий. Так животное сало окажется на вершине иерархии, и будет полагаться аристократическим и достаточно престижным, во время многочисленных постов аристократическая верхушка будет требовать для себя дорогого заграничного оливкового масла, а те, кто не в состоянии будет позволить себе ни того ни другого, вынуждены будут использовать в пищу «плебейское» сливочное масло или выжимки их ореха, мака, плодов бука и т. д. в зависимости от конкретного региона.

«Капитулярий о поместьях», относящийся к эпохе Карла Великого, а также многочисленные хозяйственные записи того же времени изобилуют перечислениями мясного и молочного скота: быков, коров, овец, коз) а также зерновых — пшеницы, овса, ячменя. Для лучшего вкуса и запаха блюд, к ним неизменно добавляются душистые травы — мята, сельдерей, любисток и т. д. — конкретней мы поговорим об этом во второй части книги. У аристократов, монахов, крестьян пользуются доброй славой огородные культуры — порей, лиственная свекла, капуста, чеснок. В качестве десертов по сезону может выступать вишня, слива, яблоки, и наконец, мед, в то время как сахар еще остается исключительно дорогим и редким продуктом, который по большей части используется как лекарство.

Время расцвета

Все началось, дорогой читатель, как водится, очень медленно и постепенно со времени Каролингского Возрождения. Не удивляйтесь, если этот термин вам незнаком. В отличие от всем известной, скажем так, «второй» по порядку Эпохи Возрождения, малоизвестная «первая» отметилась не громкими достижениями в литературе, искусстве и философии, но прежде всего техническим прорывом, ставшим незыблемой основой для расцвета Высокого Средневековья.

Итак, все началось со скромного кружка Карла Великого, этот в высшей степени неординарный правитель, дал первый толчок возрождению латинской учености и технических знаний ушедшей в прошлое античной эпохи. С легкой руки императора, возникла т. н. Палатинская академия, куда потянулись выдающиеся умы не только из Франции, но из всей католической Европвы: англо-сакс Алкуин, риторик, поэт, глубокий знаток латыни, вестгот Теодульф, ирландцы Седулий Скот и вместе с ним Иоанн Эригена, фульдский аббат Рабан Мавр и другие. Именно с этого времени (конец VIII в. н. э.) начинается взлет средневековой науки; вместе с богословием — важнейшим направлением тогдашних исследований, начинается углубленное изучение уже полузабытого латинского языка, одна за другой на свет Божий извлекаются научно-технически труды Греции и Рима — Витрувий (в первую очередь Витрувий!) Архимед, Аристотель и другие.

Что было дальше? «Металлургическая революция», в результате которой железо, вплоть до того времени дорогое и редкое, становится в достаточной мере доступно для любого более-менее крепкого крестьянского хозяйства. Вместе с тем, все более вытесняя старинную соху, совершенно непригодную для тяжелых почв севера, в обиход все больше и больше входит тяжелый колесный плуг, урожаи начинают расти, и вслед за тем горячий и пышный хлеб окончательно вытесняет старинные каши, превращаясь в обыденную пищу любого француза (уже француза!) — от короля до последнего крестьянина. Конечно же, сеньоры и здесь не упускают собственной выгоды, вынуждая вилланов молоть зерно исключительно на «баналитетной» (принадлежащей сеньору) мельнице, выплачивая за это соответствующий налог, и давить свой виноград исключительно в «баналитетной» давильне. Однако, все эти сложности компенсируются тем, что в погоне за собственной выгодой, сеньоры — светские и духовные — одну за другой возводят водяные и ветряные мельницы — очень сложные и дорогостоящие сооружения по тем временам.

Для нашей темы эта первая с позволения сказать «индустриальная революция» интересна тем, что на столе у всех сословий оказывается также…суп; точнее наваристая похлебка с овощами или мясом, в которую, чтобы сделать еще особенно сытной — бросаются толстые куски хлеба — souppe — на старофранцузском языке. Уже позднее это наименование перейдет на блюдо как таковое. Население растет, и вместе с тем волей-неволей сокращается площадь лесов, которые превращаются в хлебные поля и пастбища для скотины. Касательно этого последнего момента, удивляться также нечему; увеличившиеся урожаи позволяют держать скотину круглый год, не забивая ее, как в прежние времена при наступлении зимы, навоз, удобряя поля, еще более увеличивает урожаи… коротко говоря, мясо, в первоначальную эпоху достаточно дорогое и не слишком доступное для низших классов, постепенно начинает проникать в крестьянскую и городскую среду, превращаясь в пищу, если не повседневную, то достаточно привычную. Конечно же, речь идет о мясе домашних животных; сократившаяся площадь лесов вынужденно приводит к сокращению охотничьих угодий и значительному уменьшению поголовья крупной дичи. Так во Франции совершенно исчезают туры, сокращается медвежья популяция, обеспокоенные подобным поворотом дела аристократы, постепенно превращают леса в заповедники для охоты, разрешение на которую становится получить не слишком просто. Посему, если мелкая дичь (кролики, птицы) а также всевозможные ягоды и грибы по-прежнему остаются характерным блюдом крестьянского обихода, в рационе аристократов остается почти исключительно высокопрестижная крупная дичь (олени, медведи, и т. д.). Кроме того стол простолюдина и простого монаха во много дополняет и обогащает пресноводная рыба и морская рыба, которой буквально кишат многочисленные реки Франции. Аристократы и высшие церковные сановники полагают рыбную ловлю не слишком интересным для себя занятием, и посему оставляют для собственного стола исключительно крупные или деликатесные экземпляры.

Для Высокого Средневековья характерен также бурный рост городов — впервые со времен давно почившей в бозе Римской империи, в стране начинает возрождаться городская культура, вместе со старыми городами — еще галльской и римской эпох, появляются новые, которые начинают не менее активно расти и привлекать к себе население окрестных деревень. В этих городах, стиснутых со всех сторон крепостными стенами, волей неволей возникает определенная теснота, земля растет в цене, и волей-неволей ремесленник или слуга вынужден ютиться в сравнительно скромных апартаментах, где кухня ради экономии больше не предусматривается. Впрочем, выход из положения находится быстро — и в городах, опять же, в типично римской традиции, начинает развиваться сеть всевозможных харчевен, таверен и прочих заведений подобного рода, где за очень небольшие деньги можно было угоститься сытным обедом. Кроме того, активно развивается, говоря современным языком, «индустрия фаст-фуда» — всевозможные уличные повара стоят на площадях возле небольших печей на колесах или переносных жаровен, тут же предлагая всех проходящим мимо свою нехитрую стряпню: колбаски, пирожки, вафли и т. д. Кроме того, холодную закуску можно в любой момент купить у мелкого торговца или разносчика, который, желая привлечь к себе внимание потенциального покупателя, шныряет даже по самым узким и отдаленным улочкам.

Как то обычно бывает, события, раз сдвинувшись с мертвой точки, нарастают как снежный ком, вслед за индустриальной следует дорожная революция. Города и сеньоры, кровно заинтересованные во взимании торговых пошлин, за свой счет чинят старые, римские, и прокладывают новые дороги, стараются искоренить разбой, а также строят многочисленные торговые флотилии, привозящие в страну дорогой экзотический товар. Появляется и сразу принимает огромный размах новая мода — ярмарки, важнейшей из которых является Ланди в городке Сен-Дени, под Парижем, где ежегодно продаются многие сотни (а возможно, и тысячи) тонн вина и многочисленные товары из других областей Франции и даже других стран.

И конечно же, Высокое Средневековье осталось в истории как время Крестовых Походов. После многих веков забвения, Европа открыла для себя Восток, и конечно же, не могла не подпасть под утонченное очарование этой цивилизации — далекой, но тем более притягательной. Впрочем, о влиянии арабской и персидской кухни на Францию времен Людовика Святого и позднейших царствований спор далеко не закончен, потому пройдемся лишь короткими штрихами по тем моментам, с которыми согласна большая часть соперничающих школ.

Без всякого сомнения, знакомство с Востоком обострило и во многом обновило наметившийся интерес к заморским пряностям. Справедливости ради, следует сказать, что с ними была знакома еще Римская империя, однако, именно в это время заново открывшиеся торговые пути позволили куда более широкие возможности импорта в Европу столь притягательного и экзотического товара. Более того, с веками цены на перец, имбирь, калган и т. д. медленно, но неуклонно стали снижаться, делая их — вполне доступными для высшего класса и также для богатейших из купцов, причем не в виде особенной диковинки, доступной раз в несколько лет, но как привычный элемент, без которого стали непредставимыми королевские или епископские пиры. Более того, к концу эпохи Высокого Средневековья сахарные плантации начинают появляться в Южной Италии и на Сицилии, предваряя собой резкий поворот во вкусах знати и духовенства, который мы будем наблюдать уже во времена заката феодального строя.

Францию в это время накрывает мода на все «арабское» и «восточное». Пусть Бруно Лорио, один из крупнейших специалистов по средневековой кулинарной истории вполне убедительно доказал, что подобные блюда мало чем походили на подлинную мусульманскую кухню, и представляли собой скорее прихотливые фантазии на тему, имевшие своим авторством людей, которые имели о реальном Востоке достаточно приблизительное впечатление, нет никакого сомнения, что именно в это время в простую и прежде грубую кухню Франции входят разнообразие острого и пряного, причем к давно привычным экзотическим приправам добавляется типично арабский золотистый шафран, который в кратчайшие сроки взлетит буквально на вершину моды, едва не потеснив собой «короля пряностей» — имбирь. Кроме того, вряд ли возможно отрицать, что в Европу также приходят новые, восточные по происхождению овощи и фрукты, самыми известными из которых являются абрикос и египетский латук, после многих веков забвения получающий на столах высших сословий буквально вторую жизнь. Франция в это время постепенно открывается миру, впитывая в себя внешние влияния, и готовясь к своей будущей роли «кулинарного центра Европы».

Время чрезмерности

Суммируя сказанное, дорогой читатель, нам стоит лишь повторить устоявшуюся среди специалистов идею, что Высокое Средневековье достигло, по сути дела, абсолютного потолка, создав и развив все, что было возможно при тогдашнем уровне науки и техники. Однако, обширная земля, густонаселенная и покрытая сетью городов, могла бы медленно стагнировать в течение не одного столетия — как вновь вмешался никем не могущий быть предсказанный фактор — погода.

Ученые спорят о том, что стало причиной т. н. «Малого Ледникового Периода» — продолжавшегося без малого полтысячи следующих лет. Возможно, в этом сыграла какую-то роль аномальная вулканическая активность, поворот в течении Гольфстрима или наконец, не до конца понятные процессы на Солнце — в любом случае, на Европу обрушились жестокие холода. «Три года без лета», когда ледяные дожди на корню губили урожай, морозные зимы, когда Сена в самом Париже покрывалась густой коркой льда, все это привело к катастрофическому голоду 1315—1317 гг. Вслед за тем, не успела огромная страна хоть как-то придти в себя от последствий хронического недоедания, в Европу пришла Черная Смерть, вторая пандемия чумы, по современным расчетам, унесшая в процентном отношении куда больше жизней, чем обе Мировые войны взятые вместе.

И наконец Столетняя война, которую не смогли остановить ни чума, ни голод, более века бесконечных сражений и походов мародерствующей солдатни, через посредство которых два монарха — английский и французский оспаривали друг у друга корону Св. Людовика. Вот на этот, в высшей степени устрашающем фон, наложились два последних века Средневековой эры.

Но человеческая психика устроена так, что даже самые жестокие испытания способны вызвать только еще более жгучее желание выйти из таковых победителем, насмеявшись над очередным несостоявшимся Апокалипсисом. Именно это произошло и сейчас, постоянно ощущение опасности, страха и неуверенности в завтрашнем дне, поселившееся в даже в королевских и герцогских дворцах — все это породило истерическую погоню за удовольствиями, эдакую философию жизни здесь и сейчас, или на латинский манер — ad hoc. Сегодня, сейчас, не ожидая завтра, которое может и не наступить, угоститься самым лучшим, самым дорогим, самым экзотическим и редким.

Уменьшившееся население в городах и селах приводит к тому, что уменьшатся начинают и посевные площади, прежние поля зарастают деревьями и кустами, причем с такой невероятной скоростью, что это приводит в шок даже тогдашнее население, отчего рождается и получает ход поговорка «с англичанами вернулись леса». Дичина, прежде редкая и лакомая, становится куда более доступной не только для городского, но и для сельского населения, в погоне за деньгами (а суммы налоговых сборов, как несложно понять также уменьшаются с сокращением населения!) короли и сеньоры весьма охотно раздают охотничьи лицензии и разрешения на рыбную ловлю в обмен на оговоренную часть добычи или звонкую монету. Деньги в это время уже не редки не вполне доступны всем слоям населения, так что собирая вскладчину будущее жалование, крестьяне нанимают для себя булочников и колбасников. Леса и поля превращаются в место выпаса скотины, мясо — в особенности говядина, тесня привычную в прежние века свинину, становится привычной частью меню для небогатого населения города и деревни, так, что раскопки последних лет обнаруживают настоящие залежи говяжьих костей.

Зато со столов постепенно исчезает пресноводная рыба, на которую во времена прежнего процветания находилось слишком много едоков. Посему короли волей-неволей вынуждены вводить эдакие «природоохранные» меры, запрещая чрезмерный вылов и особо опасные для рыбьего поголовья ловушки и сети. Посему, на столах и городского и сельского населения привычную в прежние времена речную и озерную рыбу вытесняют морские обитатели — вплоть до китов, дельфинов и всевозможных моллюсков, и конечно же, рыбы как таковой.

Кушания отныне должны не только насыщать, но удовлетворять также эстетическое чувство. Рецепты становятся сложными, изысканными, этому немало способствует постепенно снижающаяся стоимость экзотических пряностей, а также высоко ценимого сахара. Сицилийские и итальянские плантации исправно снабжают им города, и сладкий вкус, который постепенно становится все более и более доступным, начинает теснить кислую и пряную составляющую, характерную для прошлых веков. Процесс этот придет к своему логическому завершению уже в Новое Время, а пока что сладкий вкус постепенно становится одним из основным, дополняя все прочие, привычные ранее.

Но мало того, в кулинарию приходят яркие краски, блюда окрашивают в разнообразные оттенки — золотой, серебряный, ярко-алый, зеленый и т. д. создавая настоящие кулинарные композиции. Повара соревнуются друг с другом в изобретении самых головоломных блюд, в том числе — несъедобных, на основе ткани, глины, или подобных материалов, должные радовать исключительно глаза хозяев и их гостей. В это время впервые со времен Позднего Рима начинают создаваться кулинарные книги, и в те же века живут и творят великие кулинары средневековой Франции — Гильом Тирель, прозванный Тальеваном при дворе французских королей и мэтр Шикар, главный повар герцогов Савойских. И они сами и их коллеги, оставившие нам еще несколько безымянных поваренных книг, буквально соревнуются в изобретательности, подавая к столам своих господ рыб в собственной коже, издали кажущихся живыми, павлинов в оперении с раскрытыми хвостами, сидящих на золотых и серебряных блюдах, цельные туши кабанов и оленей — наполовину изжаренные, наполовину вареные, говядину, неотличимую по вкусу от парной медвежатины и многое многое другое.

Этот период характерен также тем, что прежний феодальный порядок, построенный на вековом наследственном владении землей начинает медленно, но совершенно необратимо сдавать свои позиции в пользу нарождающегося капитала — ремесленного и торгового. Аристократы разоряются, не в состоянии больше поддерживать реноме, полагающееся им по статусу, в свою очередь купцы и старшины богатейших цехов желают сравняться с прежними хозяевами жизни в богатстве и роскоши; посему поваренные книги становятся ходким товаром, новомодные печатные издания буквально не справляются с заказами. Те, кто может себе это позволить, обучают по ним собственным поваров, все прочие — могут хотя бы почитать и проникнуться духом чужой роскоши и веселья.

Власть раз за разом предпринимает попытки сохранить привычное положение, но многочисленные «законы о роскоши», должные регламентировать количество и качество блюд, разрешенных для каждого сословия, а также количество гостей и размах застолий, однако, никаких видимых результатов добиться так и не удается. Новая власть, власть денег, все сильнее заявляет о себе, как первое, еще очень далекое предвестие будущей Революции.

И наконец, завершающие годы Средневековья совпадают с новой эрой в истории Европы, да пожалуй, и всего человечества: эрой Великих географических открытий. Португальцы прокладывают путь в Индию, откуда на европейские столы уже не прежним тоненьким ручейком, а полноводной рекой устремляются всевозможные экзотические продукты, способные пережить долгое путешествие на корабле или караванном пути. Новые, колониальные овощи и фрукты из едва только открытой Америки — картофель, помидоры, тыквы, фасоль — начинают теснить прежние культуры, причем процесс этот приобретет такой размах, что многие продукты, в течение сотен лет составлявшие неизменную принадлежность европейского стола (такие как вигна, сахарный корень или смирния) окажутся столь радикально забыты, что в скором времени вернутся в дикое состояние. Но это случится уже позднее. А мы начинаем наше неспешное путешествие по кулинарной карте Франции в пространстве и во времени. Перевернем страницу, читатель.

Личные инструменты